[1] [2] [3] [4] [5]

Кронос и Кузнечик. Повесть.
© София Аптер.

ПРОЛОГ

- Я вся внимание.
- Приятно слышать. Так на чем мы остановились?
- На Кроносе.
- Ах, да. Итак, Гея и Уран... Ты собираешься есть геркулес?
- Не собираюсь, но есть буду. Ты не оставила мне возможности выбора. Если не ошибаюсь, это зовется шантажом?
- Для столь юного возраста у тебя весьма обширный лексикон. Может быть, добавить сахара или масла?
- Не стоит, каша и так несъедобна. Нельзя ли не отклоняться от темы?
- Ладно, только ешь. Как я уже говорила, Кронос был одним из сыновей Геи и Урана. Свергнув отца, Кронос стал главным среди богов и взял в жены сестру Рею. Гея предсказала Кроносу, что его лишит власти его же собственный сын. Поэтому каждого рожденного Реей ребенка Кронос сразу же проглатывал, чтобы избежать исполнения предсказанного матерью. Но когда родился младший сын, Зевс, Рея решила обмануть мужа: вместо Зевса она подсунула Кроносу запеленутый камень. Кронос этот камень проглотил, не ведая об обмане, а Зевса спрятали на Крите (знаешь, остров в Средиземном море?), и он там рос много лет, а когда вырос, то опоил отца волшебным зельем, и тот мигом выплюнул всех зевсовых братьев и сестер.
- Что за зелье такое - типа, не к столу будь сказано, слабительного?
- Очень смешно! Какие еще будут остроты?
- Посмотрим по ходу дела.
Я восседаю на обшарпанном деревянном стуле у окна сумрачной кухни. На мне красная битловка и элегантнейшие канареечного оттенка хлопчатобумажные колготки, собирающиеся морщинами на цыплячьих щиколотках. Окном кухня выходит в каменный колодец, образуемый глухими в доску задними стенами домов, построенных в начале столетия. Разглядеть дно колодца, как ни крутись, невозможно, поэтому я развлекаю себя, воображая, что дна не существует en principe. Пропасть. Бездна. Тартар. Пару лет спустя (загадочное выражение: куда спускают штаны, воду в туалете и рукава - понятно, а вот куда и кто спускает годы?), существенно пополнив эрудицию сведениями из рыцарских романов, я до слез напугаю Ватсона, поведав ей о том, что «много-много лет назад» из круглого окошка башенки, венчающей дом, выбросилась баронская дочка и что, должно быть, «ее кости по сей день белеют на дне каменного мешка». Меланхолический мотив суицида будет навеян разборкой Ребекки и Бриана де Буагильбера в замке Фрон де Бефа, а конкретный дворянский титул инспирирован рассказами тетушки о проживавшем в доме незадолго до оккупации свободолюбивой Ливонии пактом Молотова-Риббентропа немецком барончике, правда, без дочки. Фасад «баронского дома», расположенного на одной из центральных улиц Риги, выкрашен в бледно-оранжевый цвет, над центральным подъездом - герб с короной и парой агрессивного вида зверюшек; здания во дворе - из неоштукатуренного свинцового цвета камня. Когда идет дождь, старый камень мгновенно мрачнеет, пропитываясь влагой, будто его заливают чернилами, и по прошествии дождя в колодце бывает долго-долго романтически мглисто и сыро.
В данный момент Хроноса мне восемь лет. Конец апреля, в школу я не хожу с января по милости пневмонии, отчего и счастлива до одури. На покрытом клеенкой в вызывающую красно-белую соцреалистическую клетку столе, - тарелка овсяной каши («Овсянка, сэр!» станет излюбленной маминой фразой следующим летом, после просмотра «Собаки Баскервилей», она будет спекулировать ею каждое утро), бутерброды и чай. По стеклу уютно ползут капли. Я уже вступила на сумеречный путь книжного червя, но изредка еще позволяю себе послушать чье-то изложение, если, конечно, почитаю излагающего достойным этой высокой чести. На повестке дня - «Мифы Эллады».
- А дети Кроноса в животе подросли?
- Наверное. Ну, вот, значит, Зевс освободил своих братьев и сестер, и под его предводительством дети Реи и Кроноса объявили войну титанам - богам первого поколения, потомству Геи и Урана. Война продолжалась целых десять лет; в конце концов, титаны были побеждены, их низвергли в Тартар. Помнишь, я тебе рассказывала про Тартар? Предводителем богов стал Зевс. Вместе со своими братьями и сестрами Зевс воцарился на Олимпе - высокой-высокой горе, в прекрасных дворцах, построенных Гефестом, хромым кузнецом. Дворцы утопали в облаках, и боги жили в них беззаботно, вкушали амброзию и нектар и никогда не старели.
- А Кронос так никогда больше не вернул себе власть?
- Нет. Позже, у древних римлян, его стали звать Сатурном. Для римлян Кронос/Сатурн был богом, символизировавшим время - постепенно имя Кронос и слово Хронос (греческое наименование времени.) стали ассоциировать друг с другом. Скажем, хронология. Или хронометр - от «Хроноса».
Я не очень ясно представляю себе, что такое «хронометр», но уже не люблю признаваться в собственном невежестве, по каковой причине ограничиваюсь кивком.
- Хронический, как в хроническом насморке, тоже от Хроноса?
- Совершенно верно.
- Почему Сатурн/Кронос означает время?
- Что ты имеешь в виду?
- Ну, должен же в этом быть какой-то смысл? Почему бы не назвать его Солнце или Отец или как-нибудь еще? Почему именно Время?
- А... Это, наверное, в том смысле, что он пожирает своих детей. Я, говорила, что, как только у Реи рождался ребенок, Кронос его проглатывал.
- С чего это времени есть детей? Как у него вообще могут быть дети?
- Как тебе растолковать... Тут определенная символика, миф нельзя понимать буквально. В символической форме получают выражение отношения между живыми существами и временем.
- Время нас лопает?
- Что-то в этом роде, только, если не трудно, без вульгаризмов.
- Ладно. В таком случае, скажи: Зевс становится главным богом, потому что побеждает время? В смысле, не время как Кроноса, а время как время?
- Не ладно, а хорошо. Я об этом как-то не задумывалась. Пойми, это - миф, сказка, не стоит разжевывать каждую деталь. Кушай!
- Ла... Хорошо. Последний вопрос. Раз Зевс победил Кроноса, значит, время больше никем не питается?
- Доедай! На сегодня все.
Геркулесовым подвигом с геркулесом покончено. Освобожденная, я иду в столовую нашей огромной старинной квартиры. Там гораздо светлее и так просторно, что можно играть в бадминтон. Я усаживаюсь на диван, вперяю взгляд в лепку на высоченном потолке и погружаюсь в раздумья. На этот нездоровый путь я тоже уже вступила. Что-то меня не устраивает в только что выслушанной сказке. Это «что-то» я покамест не могу сформулировать, пытаюсь ухватиться за его склизкий хвост, прихлопнуть мысленно ладонью, как прыгающую по занавеске муху, поймать, зацепить, но «что-то» слишком для меня прытко. Присутствует лишь смутное ощущение неприятного осадка, оставленного рассказом, недовольства чем-то в нем. Чем? Кроноса с его странными гастрономическими наклонностями мне не жаль, поделом ему. Без всякой видимой связи, мои мысли переносятся к преданьям старины глубокой полуторагодовалой давности, когда я только начала ходить в школу и жестоко страдала от неспособности произвести на свет сколько-нибудь напоминающую заглавную «А». По вечерам, когда измученная титаническими усилиями в области чистописания, я укладывалась спать, я задавала папе неизменный вопрос. «Папа, - вопрошала я, - раз я пошла в школу, я больше не маленькая?» Папа не понимал, что меня тревожит, но, инстинктивно угадывая, какого ответа я жду, чмокал и заверял меня, что «я еще очень-очень маленькая», что не мешало мне заливаться слезами. По абсолютно непостижимым тогда причинам, от мысли о том, что я более не дошкольница, от наплывающего из черных глубин леденящего, невыносимого осознания того, что что-то в моей жизни закончилось, оборвалось, ушло безвозвратно, у меня разрывалось сердце. «Никогда, никогда больше я не буду дошкольницей», - твердила я как заведенная и умывала слезами коричневого немецкого медведя.
Подхожу к окну гостиной; взобравшись на подоконник, несколько минут листаю повесть о какой-то юной революционерке. Дождь заканчивается, вскоре далеко внизу, в замызганном каменном дворе запрыгают в резиночки. Меланхолия не отступает, и, хотя истоки ее для меня загадка, метод борьбы уже известен. Я снимаю ало-канареечное облаченье, вытаскиваю из шкафа в спальне белую ласточку, приобретенную к началу учебного года в «Детском мире», и мамину белую батистовую нижнюю юбку с воланом, напяливаю все это, перетянув спадающую юбчонку в талии шелковым бантом в выразительный вишневый горох. Любуюсь собою, душенькой, в зеркале на слегка покосившейся створке шкафа: тощие руки и ноги, выпирающие ключицы, в половину лица темно- карие глаза спаниеля. Возвращаюсь в столовую: дождь приказал долго жить, из двухметрового окна, глядящего во двор, в комнату, огромную и гулкую как «балетный зал» во Дворце пионеров, вливаются потоки света. Я становлюсь в третью позицию посередине столовой, лицом к секции, почему-то представляющейся мне сплошным рядом зеркал, свожу лопатки вместе, без усилия поднимаюсь на самые кончики пальцев и, аккомпанируя себе невнятным, но радостным бормотанием, вспархиваю с пола. Я не пытаюсь изобразить какой-либо определенный танец, выполнить где-то увиденный набор па, а просто позволяю своим невесомым комариным конечностям выделывать движения, «как это делают балерины», в той манере и том порядке, которые вызываются к жизни бормотанием. Я подпрыгиваю, изгибаюсь, кручусь на одной ноге, машу «как лебедь» руками, перескакиваю с солнечной кочки на солнечную кочку, я - Павлова, Уланова и Истомина, та, что быстрой ножкой ножку бьет, в одном лице... только у меня все еще впереди. Меня забавляет давать своим «наброскам» «рабочие названия». Этот танец я называю Кроносом.

1

Спектакль закончился чуть позже десяти. Как обычно, я пропустила рвущийся к выходу девятый вал дам и кавалеров: прекрасный пол - большею частью, в черном шифоне, слабый - в светлых летних костюмах, и, вкладывая весь накопившийся за четверть века интеллект в управление по нынешним меркам не слишком длинными ногами в черных итальянских туфлях, под руку с приятельницей боязливо преодолела несколько лестничных пролетов, ведущих с балкона в фойе театра. На втором этаже бросила взгляд на столики, покрытые темно-синими скатертями. В антракте здесь подкреплялись пирожными и молочными коктейлями, сейчас столики убраны, на каждом - вазочка с цветным горошком, люстры погашены. Интересно, подумалось в n+1-ый раз, почему с наступлением антракта почтенная публика всегда наперегонки бросается либо в уборную, либо в буфет, либо вначале в одно место, а потом в другое, будто впервые за долгий-предолгий срок дорвавшись до сей благословенной возможности? Неужто есть связь между потреблением пищи духовной и пробуждением желаний не столь возвышенного характера?
Фасад театра Русской драмы, или просто Русской драмы, как принято его называть (недурное наименование, в особенности в свете перипетий последних лет) ремонтировали, поэтому посетители вынуждены были покидать Храм Искусства как-то неэстетично, сбоку, будто они были конспираторами-голодранцами, а не состоятельными господами, свежевзбитыми сливками постбольшевистской молочной промышленности. Филармоническая площадь была ярко освещена, за пластиковыми столиками веселилась золотая молодежь вперемешку с дорвавшимися до жизни папиками, смачивая горло пивом и дух песнями Губина. У входа в «Пепси Форум» племя младое, незнакомое сбиралось на дискотеку. По сведениям из надежных источников, ночная Рига - прелестнейшее из мест. Маленький, крошечный, ну прямо карликовый Париж. Карманный вариант.
Распрощавшись с товаркой, я тихонько побрела по бульвару Аспазияс, силясь принять единственно правильное решение:
брать такси или воспользоваться услугами Прибалтийской железной дороги? Параметры уравнения были в диковинку, поскольку уже много лет «столь поздний час» неизменно заставал героиню в постели, за вялым перевариванием очередного трактата на тему влияния обстановки чулана в отчем доме Кьеркегора на творчество Бодлера в период первоначального накопления у последнего микроба бледной спирохеты. Оказаться с наступлением сумерек за пределами пропахшей филологическими изысками, как подвал плесенью, кельи для меня было равносильно прыжку с парашютом иной, более гармонически развитой личности. Ситуации вполне сопоставимы как по интенсивности позыва уползти в самый дальний, самый темный угол, соответственно, кельи и самолета, так и по переполняющей «после» тщеславной радости. То есть, я так полагаю, что сопоставимы, хотя с полной уверенностью, по очевидным причинам, утверждать не осмелюсь. Кстати говоря, вышесказанное отнюдь не означает, что героиня напрочь лишена авантюристической жилки; напротив, жилка, и даже жила, весьма, позволю себе заявить, богатая, присутствует. Точнее, присутствовала - вынуждена предупредить с ходу, в этом рассказе будет множество суффиксов «л», не обессудьте. Что же поделать - их вообще в жизни с избытком, этих нелицеприятных суффиксов, и чем дальше, тем больше, так что в какой-то неблагословенный момент времени от героини остается видна одна макушка с каштановым хвостиком, торчащая из груды «эллов», гнилых, как ноябрьские листья. Похвастаюсь: классе этак в пятом, в марте, гуляя с Ватсоном на Бастионке, я подбила верную соратницу побегать по основательно подтаявшему льду Рижского канала. Ватсона еще тогда выдрали и под страхом аутодафе запретили приближаться к каналу и ко мне ближе, чем на десять метров. Не «Титаник», но все же, согласитесь, кое-что. Главное, без монтажа и дублеров. Волшебное воспоминание, что вполне естественно, учитывая чулан Кьеркегора.
Шла я, значит, по бывшей Падомью, в переводе с государственного на дни сомнений - Советской, ныне Аспазияс (Аспазия - латышская поэтесса, подруга жизни Райниса, латышского поэта, они у нас вроде отредактированных с учетом территории и ресурсов супругов Браунингов или, скажем, Ахматовой с Гумилевым), бросала умиленные взгляды в собирающуюся темноту и думала, что если человек в одиннадцатом часу вечера, один, бредет по улице имени отшкалированной Элизабет Браунинг, и не потому, что холодильник пустой, а поесть невтерпеж, и боится самую малость, почти совсем не зевает и нимало не горбится, еще не все листья упали.
Напротив Отеля де Рома выстроилась вереница такси, но всякое мужество, даже то, которое именуют беспредельным, обыкновенно, между нами, имеет пределы, поэтому, полюбовавшись вдумчивыми ликами шоферов, я стала склоняться в сторону общественного транспорта. До Центрального вокзала склоняться стандартно было минут десять, как я обычно - четверть часа, вдохновенно - семь- восемь минут. Вопреки традиции, я склонилась вдохновенно, в результате чего в половине одиннадцатого уже стояла на втором перроне, сжимая мешок с «Диеной» и охапкой первых светло- фиолетовых астр, автопрезентованных перед спектаклем. Еще через несколько минут, сосредоточенно не смотря в сторону группы потрепанных тинэйджеров, гремящих бутылками в дальнем конце вагона, я сидела на второй от тамбура скамье, положив приувядшие астры и «Диену» рядом на желтое обцарапанное сиденье. В вагоне горел свет, вокзальные часы, излюбленное место рандеву значительной части рижан, показывали двадцать два тридцать шесть. Электричка пошамкала, дернулась, вздохнула и медленно покатила мимо рынка в сторону пепельно-серой Даугавы. Открыв окно, я упивалась непривычно частыми и сильными ударами того, что, по мнению героя одного североамериканского остряка, находится в области живота: с первой страницы газеты на меня внимательно глядел Кузнечик.

2

От Рочестера до аэропорта имени невинноубиенного Джона Ф. Кеннеди - восемь часов; от аэропорта имени невинноубиенного до западной оконечности Британских Островов - шесть часов; часок на приведение фамильной усадьбы в состояние боевой готовности: шторы выстирать/повесить, бойлер доставить/укрепить, шмотки разложить, гуманитарную помощь раздать; Лиго; от Лиго до дня рождения - несколько минут: электричка в Ригу, электричка из Риги, клубника/смородина/яблоки, кафе/гастроли/книжные, море/газета/сон; после дня рождения лето начинает агонизировать, что само по себе пустяк, личная, так сказать, проблема лета, вот только неприятно воспоминание о том, что когда-то это вызывало отклик; часок на агонию: шторы снять/сложить, бойлер увезти, шмотки упаковать, сувениры с покинутой отчизны закупить; от Риги до JFK- восемь часов, от JFK до Рочестера - восемь часов; все, проехали, забыли, наплевали; белочка, а белочка, который круг пошел?
В первый раз, конечно, было по-другому, В первый раз всегда бывает по-другому. Вернее, просто Бывает. Все, что потом, - не Бывает, а Повторяется, и тут ничего не добавить и не убавить, разница налицо. В первый раз - это когда папа подрагивающей рукой заполнил чек на дачу, и мы, спустя два года после начала эмиграции, погрузились в сомнительного состояния ниссан и понеслись по автобану, или, как его называют на территории самого демократического в мире государства, хайвею, ведущему в город желтых королей. Да, без преувеличения можно утверждать, что то были легендарные времена, когда эстакады уходили в бесконечность, знание международного языка приближалось к абсолютному нулю, а безумный страх к дядьям томам еще не переродился в тоскливую, результат ума холодных наблюдений и сердца горестных замет, неприязнь к братьям- эмигрантам. В то, первое, лето, когда даже лужи на тропинке через лес к электричке вызывали дрожь умиления, а переменно облачная с кратковременным дождем латышская речь ласкала слух нежнейшими переливами баркаролы, веющей с легким ветерком, несколько мгновений от Лиго до дня рождения лениво ползли вдаль, в марево, как хвост дизеля, уходящего на Скулте в дремотный июльский полдень. Мгновения распластывались на усеянном сосновыми иглами, нагретом песке дюн, медленно поводили лапами, потягивались сладко и томно, размеренно, и, хотя день не длился дольше века, а объятия и не начинались, от ночи вселатвийского розыска цветущего папоротника до дней наливания белого налива Кронос вел себя без излишней нахрапистости. То был своего рода Ренессанс, как всякая более или менее пристойная эпоха возрождения, имеющий и своего Давида, и пап с крутым нравом, и парочку-другую интересующихся обращением физических тел вокруг физических лиц упрямцев; но это все так... мальки, шестерки, пешки. Эпицентром, или, если желаете, апогеем (не желаете - как скажете), как и принято в подобных случаях, была Сикстинская Капелла: 36 метров квадратных, в соответствии с проектом, две комнаты, санузел, масть белая, полы подгнивающие. В принципе, Капелла была построена еще в Эпоху Античности, но в Первое Лето После Эмиграции ее реконструировали столь основательно, что ее с полной боковой стороной можно считать порождением Ренессанса. Любимым детищем; старшим сыном в семье с законами майората; Памятником с большой буквы; Тhe Памятником, используя определенный артикль. Капелла располагалась в центре угодий площадью четыре целых и девять десятых соток; еще одну, кровную, десятую, зажали недоброжелатели. Вокруг Капеллы росло несколько чахоточных яблонь и множество одуванчиков-переростков. Внутри зал был обшит лакированной вагонкой, гордостью семьи, уворованной с достославного Рижского вагоностроительного, по золотистым кружевным занавескам порхали мотыльки. Добираться до нее нужно было поездом около часа. Поезд ходил крайне редко и всегда был забит общительным демосом, источающим тонкий аромат пота и алкоголя; как и демос, уже упомянутая тропинка на электричку перманентно не просыхала; таким образом, риск и тяжбы, сопряженные с поездками, подчеркивали тот факт, что всякое посещение родового гнезда - паломничество, пилигримство, крестовый поход. В общем, Вы уже поняли, что это был Храм, Храм утраченный и вновь возвращенный, вырванный из рук нехристей омытыми потом и слезами баксами, обитель неземной красоты и покоя. Жить там было, правда, несколько неуютно, и отнюдь не потому, что с похвальной регулярностью выбивало пробки и прорывало трубы; просто страшно было осквернить чудную обитель грубым человеческим присутствием. Посему, ходить позволялось лишь на цыпочках, ласково и робко касаясь коричневого линолеума, пылинки сдувать воздушными поцелуями, дверь по вечерам запирать движением замученной точными науками княжны Марьи, перекрестившей брата на дорогу. Ливень, а тем паче гроза вызывали панику - ах, если бы можно было обнести Капеллу каркасом, как домик Петра у Невы, или, того лучше, завернуть во фланелевую рубашку и засунуть под одеяло, так, чтобы можно было засыпать, прижимая мягкий сверток к груди...
Ну как, идея в общих черта чертах ясна? Если нет, тем хуже для идеи. Значит, основными этапами развития цивилизации были: а) Эпоха Античности б) Темные Века в) Ренессанс г) Текущий Период.
В каком-то смысле к Темным Векам следует испытывать благодарность: пилигриму понятно, что без них не было бы Ренессанса, а был бы сплошной, на два года ранее наползший Текущий Период, который правильнее было бы назвать утекающим сами знаете куда. Однако нормальному человеку делать то, что следует, смерти подобно. Кроме того, воспоминания о горящем доме еще не настолько остыли, чтобы можно было разглагольствовать о пламени с беззубой улыбкой старой маразматички. Возможно, когда-нибудь выдастся свободная минутка, возникнет соответствующее настроение, и я, разумеется, при условии, что какие-то черепки еще реально будет отрыть в погребенным под толстым слоем земли городище памяти, поделюсь с Вами реминисценциями на тему Темных Веков. Развалившись на диване, набив рот шоколадом, я буду сглатывать сладкую слюну и, отмеряя пипеткой миллилитры страдания, рассказывать, а Вы, на другом конце крутящегося вокруг своей оси шара, пришив ко лбу суровыми нитками тряпицу сочувствия, планировать дела на завтра. Очень быстро я увязну в липкой массе снов о Темных Веках вперемежку со снами времен Темных Веков, но, к счастью, будет поздно, пора принять на грудь тазепам и отдаться ласковым объятиям транквилизаторного Морфея.
Чувствую, перспектива эта Вас не слишком прельщает. Не беспокойтесь. Как правило, я исправно забочусь о том, чтобы не предоставилось возможности путать падежи. Кроме того, нельзя упускать из виду, что в наш эмансипированный век девушке, будь она трижды тургеневская, нужно платить за квартиру, да и перекусить время от времени хочется, борьба за удовлетворение каковых потребностей и освобождает надежно от пользования так называемой жизнью как в русском, так и в прочих, быть может, более разумных, классических вариантах. Если же, паче чаяния, высвободится дырочка между пломбированием резца и сменой сантехники в ванной комнате и героине взбредет в голову блажь поделиться воспоминаниями о Темных Веках, убедительнейшим образом прошу Вас: не дайте ей пошлить. Это было бы плевком, но не в образину Темных Веков, а в лицо героини, такой, какой она была тогда, вечность назад, в Темные Века, ее боли, такой, какою эта боль была до того, как героиня приноровилась отмеривать ее, наравне с прочими чувствами, в мензурке, в точном соответствии с инструкциями. Прощу Вас. Поверьте, я буду благодарна, такое со мной до сих пор изредка случается.
Ренессанс. Вообще-то, если скрупулезно придерживаться хронологии, Первое Лето После Эмиграции корректнее было бы назвать эпохой Развитого Ренессанса. Зарею, первыми побегами, так сказать, были зимние каникулы девяносто третьего- девяносто четвертого годов. Я, как раз, по сей лень не могу уразуметь, чьими молитвами, закончила первый семестр в рочестерском университете, причем с завидными результатами. То, что результаты были отменны, ничуть не удивительно: всю свою жизнь я либо училась блестяще, либо не училась вообще. То есть, либо млела в тускловатых лучах академического успеха, либо все бросала, посыпала голову пеплом и принималась с азартом выклевывать собственную печень. В психологии (продемонстрирую эрудицию) такой подход именуется perfectionism, от английского perfection (совершенство), причем многочисленные исследования наглядно демонстрируют, насколько вредно сие предрасположение. Я так понимаю, что горемыки-perfectionists, за исключением горстки отхватывающих свой кусок счастья в виде напутствия человечеству перед сборищем одряхлевших викингов, как правило, кончают с собаками. Есть в аглицком такое славное выраженьице - «to go to the dogs», что в переводе на могущественное орудие означает «плохо кончить», «кончить под забором», «опуститься на дно жизни» и т. д., и т. п. Слыхали? Перспектива мрачноватая, но зачем всуе поминать бедного друга человека? Кстати, как Вы относитесь к псам? А к собачьему вою? Я, знаете ли, умею совершенно потрясающе выть, спросите хоть домашних. Завываю с определенным комфортом: первым делом, запираю дверь в спальню, стелю постель, раздвигаю шторы, чтобы по всем правилам, при лунном сияньи; затем забираюсь под одеяло, разворачиваюсь лицом к стене, прижимаюсь к ней почти вплотную, оставляя лишь не заслуживающий упоминания кусочек жизненного пространства респираторных функций для, и вступаю этак негромко, сладостно, мелодично, постепенно разогреваясь, набирая мощности. Честно говоря, раньше, до эмиграции, условия были более благоприятными: и окно можно было распахнуть, и со стеной обниматься не требовалось; в Штатах же приходится быть начеку - здесь очень строго следят за соблюдением общественного покоя. Право, как-то даже обидно: человек никого не трогает, стекла не бьет, пасти не рвет, ну, повоет немножечко. Тем более - демократия, свобода мнений, и прочая, и прочая, и прочая? Помнится; в Эпоху Античности лунными ночами героиня забавлялась кропанием виршей. Не отрицаю, стандартно. Нет, тяга к творчеству не разбилась о быт, просто поменялся способ самовыражения. Кризис, признаемся, имел место, как и пристало всякому мало-мальски уважающему(ей) себя творцу(чихе), но героиня возродилась из пепла, обрела свою самую точную, самую проникновенную, самую реалистическую форму выражения. Нет, мат не кажется мне более подходящим стилем, он не столь верно отразил бы мое мировосприятие; к сожалению, фекалии существования я воспринимаю чаще с ужасом, чем с отвращением. Кроме того, до школы я не ходила в детсад, а сидела дома с бабушкой и няней, читала стихи и по поводу и без повода приседала в книксене, то есть дурным воспитанием меня испортили с младенческих лет. Нет, пасти я тоже не рву, по причине атлетической неразвитости. Да, жалко. Да, хотелось бы.
Значит, то, что баллы были высокими, неудивительно. Как я уже имела сомнительное удовольствие объяснить, высота естественным образом вытекала из факта учебы. Чему в самом деле можно поражаться - так это самому факту учебы, поскольку хроноса на изгрызание гранита науки в ту, первую, рочестерскую осень, у меня практически не было. Чем я занималась? Главным образом, самовыражалась вышеописанным высоким штилем. С утра до ночи и с ночи до утра, невзирая на наличие отсутствия серебряного светила, не считая лекций и поездок в автобусе. Еще время от времени, ради разнообразия, колотилась головой о стену и кувыркалась по полу. Поверьте, график был крайне напряженный, приходилось буквально урывать часок для горнопромышленных работ. Одно хорошо - постепенно я научилась использовать мгновения, о которых не думай свысока, а еще лучше вообще не думай, со стопроцентным кпд: одновременно печатала на компьютере домашние задания и творила, но не слишком рьяно, а как бы вполсилы, дабы не потерять мысль в те редкие моменты, когда оная рождалась.
До сих пор дивлюсь, как родители решились отпустить меня тогда одну в Ригу. Не исключено, что бедняги элементарнейшим образом выбрали кучку золы или, если угодно, зла поменьше. С одной стороны, шансы на возвращение героини в лоно семьи по окончании зимних каникул в здравом уме, не говоря уж о качестве памяти, были невелики; с другой, выжить в условиях почти месячного, не прерываемого лекциями, творчества, представлялось задачей сверхчеловеческой. Ergo: двадцать третьего декабря одна тысяча девятьсот девяносто третьего года (надеюсь, ошибок в окончаниях не допущено, как-то мне всегда не по себе с числительными) от рождества богочеловека, рано поутру, серый нис-сан-сентра, чья дата выпуска теряется во тьме веков, скорее менее, чем более очищенный от снегового покрова, вырулил между сугробами, целомудренно скрывающими колдобины Bobrish Drive, главной артерии русского гетто, подкатил к Blossom, повернул направо и гордо вполз на хайвей. Полчаса спустя рочестерские домишки, лепящиеся под заснеженными канадскими кленами, откланялись. Еще через девять часов, три раза перекусив, один раз заправившись, два - уехав не в том направлении и один - очень не в том направлении, мы парковались у искомого терминала. Обцелованная и умытая слезами, сжимая в потной руке сумку с документами, деньгами и контактными телефонами, я оказалась на борту «Боинга» польской аэрокомпании «Лот». Падал и таял снег, за окнами чернели гигантские терминалы JFK. Паньство в приподнятом рождественском настроении, оживленно переговариваясь, рассаживалось. Вспыхнул голубой экран с картой Нью- Йорка, через несколько мгновений картинка сменилась очертаниями североамериканского континента, с птичкой, отмечающей местонахождение нашего орла. Около часа орел выруливал по огромному аэропорту, наконец выехал на взлетную полосу. Пора! Вместе с гордой птицей я набрала в грудь воздуха, разбежалась, пнула мокрый асфальт, постаравшись вложить в пинок всю силу неожиданно раздувшей меня, как парус, свежей живительной ярости, оторвалась от земли, проплыла над огнями аэропорта и устремилась на север, к канадской границе. На асфальте, раздавленная, распласталась тяжелая туша: Темные Века слабо шевелили клешнями.

>>