В гостеприимном украинском шинке, расположившимся на сцене "Под крышей" театра им. Моссовета, Homo ludens, он же человек играющий, он же шинкарь, он же Дмитрий Мухамадеев угощает зрителей горiлкой з перцем. Это действо и называется "Игроки".
Малая форма сцены предполагает особую интимность в общении, где каждый актер может посмотреть в глаза зрителю и получить ответ, это свойство используется режиссером в полном объеме. Входящие с мороза зрители жалуются на снегопад, а шустрый малый сразу подхватывает реплику, придавая ей двусмысленной значение: "Пурга на улице? Серьезно, пурга? Будем пить!", "между 3 и вторым звонком промежуток небольшой". Этот шинкарь с дорогой моделью мобильного телефона говорит, что если у вас зазвонит, то 120 пар глаз будут на вас смотреть, стыдно, однако. И ни один таки не зазвонил, хотя у публики собравшейся в зале, было пожалуй по два телефона в одни руки. Постепенно глаз начинает привыкать к царящему вокруг таинственному полумраку и из небытия выступают очертания берестяного короба, телеги, расположившихся в облупившейся украинской глинобитной мазанке, в центре которой грубо сколоченный стол, на деревянном полу.
Ни две первые постановки Товарищества "Горе от ума" и "Кухню", ни тем более "Игроков" нельзя было упрекнуть в том, что О. Меньшиков ставит спектакль на себя. Это всегда спектакли с тщательно подобранным ансамблем. Если говорить о звездах этого спектакля, то одна из них - Виктор Сухоруков, чья гротескная игра то в елейного Глова-старшего, который того и гляди начнет мироточить, а над головой появится нимб, то в Замухрышкина, говорящего на украинском языке (перевод Максима Курочкина) и похожего на казаков из "Тараса Бульбы", окончательно запутывает зрителя. Но стоит только повнимательнее присмотреться к его брюкам, расшитым галуном (художник по костюмам Александр Калмык), как увидишь, что нити складываются в "таинственную вязь", составляющую слово "игроки", и можно заподозрить дьявольский обман затеянный Утешительным (О. Меньшиков), что придает действию почти детективный характер. Гоголь уравнял зрителя с персонажем в незнании того, что произойдет в следующий момент - это и продемонстрировано в спектакле. Многочисленные уходы Утешительного за сцену нужны для режиссуры его спектакля, и понять что это так, можно если только внимательно следить за нарочитыми подмигиваниями актеров друг другу. Только близорукий Ихарев, приехав в трактир, смотрит в щелку двери, но (Александр Усов) ничего не видит, и хочется ему подсказать, проснись, мальчик, иначе смерть. И последняя сцена так ужасна, что не хватает духу смеяться: зрителя ослепляет сильный свет, в гаснущих лучах которого, из стены проявляется (выламывается) фигура Глова-младшего уже в пенсне с черными стеклами, как у булгаковского Коровьева-Фагота.
С самого начала спектакля взят темп безудержно лихой и стремительный, игроки ни на минуту не присаживаются, прыгают как на адской сковороде, вертятся, кривляются, устремляя в смертельный водоворот молодого Ихарева. Он наивно обращается к заветной колоде карт Аделаиде Ивановне, как Алладин надеясь, что она материализуется, и отчаянно закутается в арестантское одеяло, предательски опутанный тюремной решеткой, выстроенной Гловом-младшим (в маске - свиное рыло) из щегольских тростей. А потом Ихарев уложит подушки (на эти подушки облокачивалась вся честная компания, когда обыгрывала Глова и курила кальян) в сундук, и сам сложится в него, как чертик на пружинке сложился бы в игрушечную табакерку.
Все в этом спектакле подчинено игре: начиная от костюмов и заканчивая музыкой и реквизитом. Фантасмагория то смешных, то зловещих подробностей: у Глова-младшего клоунские ботинки с носками раздвоенными как копытца; из шкатулки, где лежит Аделаида Ивановна, на Ихарева льется свет переливающихся каменьев; Псою Стахычу на веревочке спускают чарку… не горилки, а шампанского; у игроков единственная перчатка, которую они кладут по этикету в цилиндр; они постоянно путают ударения - на саблях - на саблях; Швохнев срывает усы - притворство и церемонии в сторону; изображают пение соловьев; поют хором про коханую; расслабляются на сене с травинкой в зубах; Утешительный носит как пояс фалды от фрака, но у него много дорогих жилеток; у Кругеля кругом потайные карманы для карт; Ихарев закапывает в глаза и звук капель иллюстрирует оркестр.
Олег Меньшиков как режиссер передает в своем спектакле и малороссийский колорит ранних произведений Гоголя, выводя на сцену ансамбль фольклорной музыки под управлением Владимира Назарова. Музыканты наглядно иллюстрируют, как переползает красненькая бумажка от Ихарева к Алексею. В спектакле звучит и музыка собственного сочинения О. Меньшикова - марш, оглушающий зрителя при посвящении Глова младшего в гусары. А напоминанием об атмосфере девятнадцатого века служит романс П. Булахова на стихотворение М.Ю. Лермонтова "Нет, не тебя так пылко я люблю…".
Режиссер ищет сценический эквивалент гоголевской фантасмагории: Глов играет, и в бумажнике мелькают синенькие, зелененькие, красненькие бумажки, куском картона делают ветер, колоды карт сбрасываются сверху.
Трактирный половой Алексей (Д. Мухамадеев), нависая своей долговязой фигурой над щуплым Ихаревым, поддерживает ему, бреющемуся, зеркало так, чтобы зритель мог видеть его отражение. Но невольно хочется таким образом проверить всех остальных игроков, что-то отразится в зеркале? А может быть ни у кого из них нет отражения? И кажется, что не Ихарева обманывают, а он сам обманывается. Ну разве можно верить притворно скромному, все время на такт запаздывающему Кругелю (Александр Сирин), полководцу, который мог бы справиться вероятно только с "конным войском" блох или жесткому, развязному Швохневу (Алексей Горбунов), с галстуком, свисающим с голой шеи как веревка висельника, срывающему фальшивые усы при словах: "притворство и церемонии в сторону"? И уж тем более нельзя верить Глову - младшему (Никита Татаренков, знакомый зрителю по фильму "Сибирский цирюльник" и спектаклю "Кухня"), появляющемуся в поражающих своей живописностью лохмотьях. Этот придурковатый малый давно мелькал между облупившихся стен и дверей глинобитной мазанки, спал в телеге, но пришел его час икс и спокойно читавший газету Утешительный вдруг загорается нечеловеческой энергией и вытаскивает этого бесенка на свет божий, и он начинает свое победное обращение в высшего беса. Веревка, подпоясывающая штаны Глова - сына свисает сзади как хвост нечистого, а носки его ботинок раздвоены как копытца. Он окончательно довершает свой образ, надев монокль с красным стеклышком.
Фотография на программке к спектаклю подтверждает, что стиль жизни членов Товарищества действительно - игра: они все одеты, как одеваются в своей повседневной жизни, но в руках у них самый загадочный предмет спектакля - тросточки.
Игры с зазеркальем продолжает буклет, выполненный в виде колоды карт с фотографиями актеров и надписями на обороте. Две карты с половинками лица Виктора Сухорукова (Глов-старший) - позитив и Роткива Вокурохуса (Замухрышкин) - негатив. Надпись на этой карте можно прочесть только поставив ее перед зеркалом: одно из богатств в жизни человека - это приятные встречи. Все, кто работал над этим спектаклем, сумели доставить удовольствие не только зрителю, но и явно себе. Все получают удовольствие от предложенной игры, начиная от буклета, заканчивая брюками, на которых вышито слово - девиз: "игроки".