Трагическая совместимость безумного и гениального - нет нужды напоминать, как эта тема путешествовала по истории искусства, как романтики сделали ее каноном девятнадцатого века, а их преемники - общим местом двадцатого.

Эта тема, как никакая другая, запрещает с собой играть. Достаточно и привкуса легкомысленности, литературной позы или просто банальности, чтобы напрочь лишить ее трагического пафоса и сделать развлечением для просвещенных обывателей. Образованная чернь обожала и обожает истории о том, как Ван Гог отрезал себе ухо, а Хлебников укусил чекиста.
Есть разговоры, которые могут быть либо мучительны, либо никчемны. Спектакль «N (Нижинский)», где такой разговор затеян, существует словно в зазоре между этими «либо - либо». Величина неопределенная: название оказалось предсказанием.
Задумывался этот разговор не в угоду обывателю. Иное дело, что сенсационность этой премьеры обернулась беззащитностью. В зале на Пречистенке художественно настроенный бонвиван чувствует себя превосходно, как ананас в шампанском (единственное неудобство - сидеть тесно, а так все свое и все свои).
Проще всего пожать плечами: еще одна триумфальная профанация. Еще один праздник для г-на Журдена: вот ведь какое элитарное искусство, а ему все так понятно и нескучно! Труднее понять внутреннюю боль и недовыявленность этой премьеры, не списывая все на тяготы предыстории: переносы сроков, перемены площадок, невезучесть продюсеров. Это важно вдобавок потому, что естественная любовь к завтрашнему делу, своего рода родительский инстинкт диктует участникам несколько циническую веру в то, что они добивались именно такого успеха, какой получили. Хотели сенсацию - сделали. Критики могут умыться, а драматург, актеры, художник - торжествовать победу.
Я пропустил слово «режиссер» по той простой причине, что у спектакля «Нижинский» - уникальный случай в современном театре! - такового нет вовсе. Но, может быть, и не надо, ведь театр, как известно, это: выходят два актера, расстилают коврик...
Вместо коврика - бутафорские колонны, расписанные очень искусно (в первые минуты я искренне принимал надутый воздухом пластик - фирменный материал Павла Каплевича - за мрамор). Актеры же замечательные: Олег Меньшиков и Александр Феклистов. Придумать «второй состав», потенциально равный этому, было бы трудно.
Стоит вспомнить, что каждый из них сыграл свою историю о гибели гордого ума: Феклистов - в лермонтовском «Маскараде», Меньшиков - в «Калигуле» Альбера Камю. Романтическому мифу о «вещем безумии» в этих богатых, пластичных, дивных работах места не было. Скорее уж сумасшествие понималось как расплата за неверность себе и жестокость с другими.
Сложная задача, как правило, легко уточняется, обрастает выразительными подробностями почти что сама по себе. Меньшиков и Феклистов - актеры очень чуткие и в высшей мере наделенные талантом тонкого штриха - «всесильный бог деталей» их любит. Они почти все придумывают сами: режиссеру надо лишь соорганизовать находки, выстроить иерархию значений.
В «Нижинском» ее некому было выстроить. Иван Поповский ушел из проекта агентства «Богис» вскоре после начала репетиций - без ссоры, без обид: просто не совпали планы на будущее.
Попытки пригласить другого постановщика делались, об их неуспехе свидетельствует немота программки. Оставалось надеяться на авторский текст и актерское чутье.
О драматургическом дебюте Алексея Бурыкина (в недавнем прошлом тоже актера) можно судить всяко, но самоигральной его пьесу не назовешь. В ней на слух судя, есть неожиданные и выигрышные повороты диалога, интересные изломы сюжета, эффектные репризы - непрочны как раз соединительные ткани. При отсутствии фабулы в традиционном смысле слова текст «N» производит впечатление плохо сконструированной «хорошо сделанной пьесы» на документальной основе. С дневниками Вацлава Нижинского Бурыкин работает грамотно и умело, но кажется, что он со всем лирическим пылом принял на веру то единственное, чему верить было нельзя, стыдно, грешно, - ту подпись, которую великий танцовщик, обреченно борющийся с душевной болезнью, ставил под своими записями часто: «Бог и Нижинский». Впуская в пьесу ощущение мучительной нестройности, провалов мысли, убийственно растущей немоты, Бурыкин все-таки относится к беде Нижинского как к последнему проявлению его гениальности. В отчаянной патетике дневниковых записей, в бредовых сочетаниях самых значимых, самых емких слов - любовь, плоть, смерть, бесконечность, дух, Бог - драматург старается найти нечто соприродное танцу Нижинского, некую истину, здравомыслию недоступную. «Да, но безумье твое было безумье священное, Мир для тебя превратился в тюрьму...» (Бальмонт). Во-первых, «безумье священное» применительно к художнику - не к юродивому, не к пророку - это чаще всего неправда. Во-вторых, это неправда пожилая, сильно потасканная.
Сострадание и естественный пиетет перед гением мешают сказать напрямую, что дневники несчастного, больного человека, на которых строится пьеса, - довольно обыкновенная шизофреническая графомания. Но можно вспомнить остроумное определение «Графоман - это гений, лишенный таланта». Уникальный талант оставил Нижинского вместе с душевным здоровьем.
Гаснущая мысль требует не истолкования, а жалости. Идет процесс разложения и тоскливая борьба с ним, бедный мозг ищет последние слова, в которых еще узнает тень смысла, возвращает себе на кратчайшее время подобие связи и силы, снова сползает в маразм - для эпиталамы вдохновенному безумию выбрана явно неудачная тема. И, кажется, не вовремя выбрана.
Кому-кому, а нам трудно не понимать, как живые слова превращаются в воспаленный морок, бессильный и надсадный. Трудно не видеть, как вдохновение и здравый смысл оставляют людей, еще недавно казавшихся - нет, вправду бывших - лучшими, самыми крепкими и одаренными. Даже странно, что об этом приходится говорить сейчас, когда разрушением смысла, болезненностью распада пронизана повседневность.
Дело не в том, насколько удачно написана пьеса, а в том, что ей нельзя доверяться. Это особенно ясно, когда Нижинский - Меньшиков начинает говорить стихами. Поэзия - высшее творческое напряжение речи, и если она впадает в клише, значит, что-то не так со смыслами. Гибкий и переливчатый голос Меньшикова может сделать поэтические клише обаятельными, но не содержательными. Актер пытается лирическим усилием преодолеть немоту штампов; возможно, ее можно было бы отыграть, обнажить, осознать как диагноз: разрушение индивидуальности.
Несовершенства пьесы могли бы стать достоинствами спектакля. Патетическое выговаривание банального могло быть понято как знак болезни; того разрушения таланта, о котором драма «Нижинский» говорить не хочет, но которое и есть - драма, мука, болезнь Вацлава Нижинского. Впрочем, почему «могло быть» - отчасти стало.
Замечательный дуэт Феклистова и Меньшикова играет почти вслепую. Но артистизм Меньшикова и Феклистова трудолюбив - скользя по сюжету, они ищут, за что зацепиться: находят реже, чем хотят. Не то чтобы блеснуть нечем - «блещут» они сами собою. Они используют свое умение, словно демонстрируя друг другу и зрителю коллекцию наработанного. Они цепляются друг за друга, разрабатывая в партнерстве новые, более сложные вариации. И главное - они ищут смысл игры за пределами пьесы.
Сюжетом игры подспудно становится именно распад разума и таланта, его подземный гул, иногда прорывающийся наружу и мучительно узнаваемый. Актерский инструмент Меньшикова и Феклистова великолепно настроен, звучен и отзывчив - на что иное они могли бы отозваться? Вопросительным знаком и надо заканчивать эту статью. Судьба спектакля - в его собственной воле. Воля может оказаться недостаточно сильной и отчетливой. Может и просто отсохнуть: чего там, от добра добра не ищут.
Но может быть, в воле этого спектакля - себя додумать и довоплотить, закрепить за смутными, полупрозрачными вариациями статус контрапункта - шума времени и боли. Тогда «Нижинскoro» будет куда тяжелее играть и, наверное, смотреть - но весомому приличествует тяжесть. Этот спектакль - уже сенсация. Остается выбор цели: быть «чудом иллюзионной техники» или просто чудом.
Выбрать цель - еще не значит в нее попасть, но нельзя же долго жить в неопределенных величинах. Когда мы не отваживаемся на выбор, он все равно совершается над нами: чаще всего худший из возможных.