Пьеса, написанная молодым актером Алексеем Бурыкиным - его драматургический дебют. Собственно, не пьеса даже, а скорее набросок, абрис чего-то, о чем долго будешь потом размышлять, вспоминать, фантазировать. И еще одна ее примета - проза перемежается в ней великолепными стихами, и только к концу спектакля догадываешься, что и их автор - все тот же Алексей Бурыкин, а так, по чеканности рифм, по высоте философских раздумий - воистину высокая поэзия, вызывающая в памяти знаменитые имена поэтов, которым она могла бы принадлежать. Их, эти стихи, будет читать Олег Меньшиков, читать от лица Вацлава Нижинского, читать с силой и страстью подлинно романтического актера, недаром, неслучайно покорившего перед этим сначала Москву, потом Лондон, читать возвышенно и просто, одновременно то доходя до исповедального шепота, то вздымаясь к истинно титанической силе Гения и Небожителя.
И автор пьесы, и актеры Олег Меньшиков и Александр Феклистов меньше всего ставили перед собой задачу воссоздать жизненный или же творческий путь Нижинского. Они, как мне кажется, стремились совсем к иному - показать, точнее, быть может, лишь намекнуть, ибо сие есть тайна, недоступная для простых смертных, на внутренний мир гения, Артиста - "частицы Бога", мудрого и наивного, истинного Поэта танца, иррационального и непостижимого.
Меньшиков играет своенравного, озорного, смешливого мальчика, случайно, волею Судьбы занесенного к нам из иной Вселенной, из иного мира, мальчика, знающего о своей гениальности, отличающей его от других людей, одновременно тяготящегося ею и утверждающего ее в каждом своем проявлении - движении, поступке, слове, позе, жесте. И мы о большем, чем видим воочию, можем лишь догадываться, вовлекаясь, подчас неосознанно, в то, чем жил этот легендарный юноша. Меньшиков играет простоту - и непостижимость гения. Он не "играет в балет", не "изображает балет"; он сам - олицетворение балета, как был олицетворением балета Нижинский, "строитель миражей", как называл себя его герой.
В Меньшикове - поразительная смена настроений: он то смешлив, то гневен до крика, до истерики, до душевной боли и муки. То заводится по пустякам, то сосредоточивается, уходит в себя. Но, что бы он ни говорил, ни лепетал, ни возглашал, каждая его фраза - как удар рапиры, неожиданный и неотразимый, и полубезумная битва за независимость Артиста, и вечно обнаженная душа, истерзанная, истекающая отнюдь не бутафорской кровью. Вечно - голый, обнаженный нерв. А постепенно мы понимаем, что Нижинский - безумен.
И если в первом акте Александр Феклистов виртуозно, то превращаясь в сообщника, в собрата, то в изощренного искусителя, играет (изображает? показывает?) Сергея Павловича Дягилева, то во втором - он с невероятной силой будет играть именно больного Нижинского. Нижинского настоящего: старого. лысого, уставшего, на закате славы.
Феклистов будет играть реальность. Меньшиков - по-прежнему легенду, неподвластную возрасту, старению, забвению, будет затейливо и прихотливо воочию воплощать вечную молодость Нижинского;
грациозную, лениво-изнеженную, утонченно-капризную.
Эти "два Нижинских" будут сходиться и расходиться, спорить и соглашаться друг с другом, вспоминать, размышлять. В какой-то момент они даже затеют "дуэль"... Замечательные придумки актеров заставят нас, затаив дыхание, следить не отрываясь за этим подчеркнутым, нарочитым отсутствием действия: то возникновение манекена, как две капли воды похожего на Меньшикова-Нижинского, то очаровательный, лукавый танец "двух Чаплинов": одновременно и виртуозная пародия, и дань памяти, и воплощение великолепной актерской техники... '
А то вдруг они станут князем Мышкиным и Рогожиным, а приоткроется при этом не только люк в полу сцены, приоткроется Бездна духа, где все взаимозависимо и взаимосвязано. Сходство ли судеб - безумного артиста и безумного героя Достоевского? Да Бог его знает. Тут не хочется искать "трактовок" - хочется воспринимать то, что нам показывают (или на что намекают) с такой же обостренностью чувств и обнаженностью души, открытостью, доверчивостью, с какой играют артисты. Именно на такой отклик зала, на такое "сотворчество" рассчитывая и надеясь.
Но за всем этим, за всеми этими разговорами, диалогами и монологами, стихами и прозой, будет выстраиваться - подспудно, исподволь, как бы нехотя, как бы вопреки желанию и драматурга, и актеров - мучительный, полубезумный (а постепенно и просто безумный) поиск Нижинским себя, путь его к себе, истинному. И тогда он скажет: "Танца, независимого от смерти, нет". Это будет и догадка, и прозрение, и откровение, и пророчество и что-то еще, что не хочется облекать в слова, чему хочется просто отдаться, не задаваясь вопросами, не расспрашивая, не рассуждая...
Интересно - Меньшиков совершенно не пытается не только танцевать, практически он не делает ни одного балетного па, но в какой-то момент зазвучит музыка, и зажжется люстра в старинном зале, и мы словно воочию увидим этот знаменитый, уникальный, неповторимый прыжок Нижинского, от которого сходили с ума современники и который воспевали знатоки. И Меньшиков раздумчиво-запальчиво скажет (или подумает вслух): "Рифма к слову Жизнь - Нижинский". Скажет шепотом, едва слышно, словно скрывая эти слова, саму даже мысль, от самого себя, словно стыдясь ее...
А финальные его слова, финальный вопрос - к своему второму "Я", к нам, к себе: "А ты видел когда-нибудь "Видение Розы"? А я видел!". И Меньшиков, каким-то непостижимым прыжком перелетит через сцену и... выпрыгнет в окно. И нам почему-то покажется, что мы тоже - видели.
И как будто о нем, об этом сегодняшнем актере - слова Жана Кокто: "Нижинский исчезает в окне прыжком столь патетическим, столь отрицающим законы равновесия, столь изогнутым и высоким, что никогда теперь летучий запах розы не коснется меня, чтобы не вызвать этот неизгладимый призрак". А решились воссоздать этот "призрак" две очаровательные женщины: Галина Боголюбова и Лариса Исаева. И называются они "Агентство "Богис". И приглашают всех посмотреть на эту воскрешенную благодаря им легенду.

Предоставила Ирина Кузнецова.