В спектакле о Нижинском есть свои плюсы - художник и два актера. В минусе - драматургия и режиссура. В сумме - утопический проект агентства "БОГИС" под названием, которое как бы само себя аннулирует - "N".
Звукосочетание, скрытое за этой литерой, смущает и тревожит, но его хочется повторять, рифмуя смерти назло: "Нижинский - жизнь".
Как любое современное произведение "по материалам жизни и творчества", спектакль "N" притягивает предполагаемой сопричастностью тайне гения, но и отталкивает приблизительностью знания. Жизнь Нижинского, энергия его судьбы, аура мифа о нем манит как призрак красоты. Его явление было обещано в старинном особняке на Пречистенке, в зале детской музыкальной школы имени Вано Мурадели. Стены бального зала окрашены масляной краской, люстра сияет электрическими свечами, но портик над сценой и колонны на ней кажутся настоящими.
Действие начинается в боковом окне зала. Через него проникает Некто, поначалу производящий впечатление реального человека с улицы, сумевшего найти даровой вход на дорогой спектакль. Крадучись, втянув голову в плечи, затворив за собой ставни, он прячется в темноте. Но после первого монолога у господина N появляется не менее таинственный собеседник-инкогнито, поджидающий его в темноте сцены.
Несмотря на некоторый ажиотаж, спектакль оказался зрелищем скромным. Красота здесь не стала помпезной и навязчиво безвкусной. Благодаря тактичности художника Павла Каплевича, лицо спектакля не изуродовано манерным стилизаторством. Костюмы сшиты идеально, в соответствии с моделями начала века, их линии почти по музейному стильны, не говоря уже об обуви, которая точно повторяет оригиналы. Стандартный французский занавес, корзиночка с лепестками розы, копии шапки Петрушки из балета Фокина - Бенуа и костюмов Фавна и Избранницы из "Весны священной" - вот, пожалуй, весь реквизит. Тут соблюден вкус, проявлена воспитанность в отношении чужой материальной культуры. Лишь нарочито эффектный аттракцион с колоннами, которые оказываются надувными, несколько компрометирует художника. В момент психического срыва герой крушит их, раскидывая, расталкивая, что, очевидно, означает слом старого, монументального, классического балета императорской сцены.
Пять персонажей - два "действующих лица" ("Я" и "сверх-Я" Нижинского), мальчик и девочка (призраки-воспоминания в костюмах-копиях), да кукла (точная копия одного из действующих лиц) играют, в сущности, монодраму. То есть "такого рода драматическое представление, которое, стремясь наиболее полно сообщить зрителю душевное состояние действующего лица, являет на сцене окружающий мир таким, каким он воспринимается действующим лицом в любой момент его сценического бытия". (Н.Н.Евреинов).
Драматург сводит персонажей в точке безумия, надеясь таким образом обнажить конфликт, обострить ситуацию, воссоздать поток подсознания, по сути - бреда. Но пьеса, представляющая собой коктейль-концентрат книги В. Красовской "Нижинский", дневников Нижинского и стихов самого автора, Алексея Бурыкина, явно вторична. Обилие стихов, банальных по мысли и форме, провоцирует актеров на декламацию в манере выступления на конкурсе чтецов, подрывает доверие к создателям спектакля и, по крайней мере, вызывает недоумение.
Как утверждает театральная молва, на репетициях "N" побывали три режиссера. Первый, - Иван Поповски, был приглашен агентством в начале работы. Холодная красота пластики, выверенный ритм его "Приключения" не отозвались в этом спектакле. На смену ученику пригласили мастера. Петр Фоменко, несколько лет назад подаривший Олегу Меньшикову прославившую актера роль в спектакле "Калигула", не значится в программке спектакля. Как и Эдуард Радзюкевич, выпускник Щукинского училища (он был третьим).
В отсутствие внятной драматургии и режиссуры "N" держится только актерами, их личной энергией.
Феклистов и Меньшиков в этюдной манере, допускающей импровизацию, играют судьбу распавшегося сознания, преодолевшего пределы возможного в творчестве.
Меньшиков обликом своим, легкой, игривой пластикой вызывает к жизни образ Нижинского, человека начала XX века, Нижинского "Игр".
Так, на бытовых фотографиях реальный танцовщик выглядит незащищенным "Голубым богом" рядом с бытовой естественностью окружающих. Меньшиков играет в дуэте преследуемого, он словно постоянно готов сорваться, убежать, выпрыгнуть из реального пространства.
Феклистов переполнен мощью и силой. Его партия - партия натренированного, сильного, выносливого тела, позволившего безумной душе оставаться на земле долгие шесть десятилетий, несмотря на хаотические прыжки и выкрутасы психики. Феклистов играет преследователя, давая несколькими штрихами намек на портретное сходство с Дягилевым. Дягилев, "сделавший" Нижинского, как Пигмалион Галатею, Дягилев-повелитель, из-под благодатного ига которого Нижинский вырвался дорогой ценой, ценой творческого самосожжения.
Впрочем, такая конструкция взамоотношений персонажей не вполне ясно определена, она - лишь предположение.
Среди поклонников спектакля много почитательниц Олега Меньшикова. Меньшиков, нашедший маску современного героя-супермена-неврастеника в фильме А.Хвана "Дюба-Дюба", принес в спектакль легкую, манящую, в меру эксцентричную, слегка наигранную изысканность. Его грациозность, граничащая с жеманством, его гротеск, переходящий в кружевную вязь, укрепляют ощущение двойственности. Актер много обещает, но лишь в один только миг, миг торжества театра, исполняет обещанное. Это миг финала, когда герой совершает прыжок в распахнутое настежь окно. Этот блистательно исполненный (видимо, благодаря консультанту, Андрису Лиепе) пасс-копия, реконструкция прыжка героя Нижинского в балете "Видение розы" Фокина: это прыжок освобождения, рывок в безумие, к вечности. И это - последний шанс на спасение.
Окно закрывается. Все погружается в тьму.