…Лунатик, выдумщик таких чудачеств,
что невозможно не принять за дар…

Из стихотворения Алексея Бурыкина
"На смерть Калигулы в театре"

Зимой 1993 года, сырой и промозглой, полупрозрачным фантомом, ярким промельком, вспыхнувшим и тут же погасшим, гостем, давно мечтаемым и тайно желанным, озарил театральную Москву спектакль "Нижинский". Собственно он даже и не назывался так, а таинственно - "N", как будто и в самом названии обещая, суля - тайну.
"Вы видели "Видение розы"? - спрашивает герой спектакля Нижинский у своего партнера. - Я - видел". Вы видели "Нижинского"? - задавали друг другу вопрос московские театралы.
Я - видел. Этот спектакль создали, по сути, три человека: два актера - Олег Меньшиков и Александр Феклистов - и еще один, "третий", тоже в недавнем прошлом актер, но еще и поэт, и уже к тому времени начинающий драматург - Алексей Бурыкин. Имена актеров были известны всем и каждому, имя автора пьесы почти никому ничего не говорило. Помню, после того как "театральная общественность" спектакль посетила, был вынесен "вердикт", суть которого сводилась к тому, что пьесы-то по существу - нет, а есть лишь актеры, своим талантом заполняющие это "пустое пространство" - не только сценическое, но и драматургическое тоже. Уже тогда мне показалось. Что это - неправда. Потому что, помимо стихов, которые читали персонажи спектакля, - стихов, чей чеканный ритм и дивная музыкальность поразили меня настолько, что я долго потом допытывался, кто же их написал, пока не понял, что написал их сам автор пьесы, что эти стихи - не "серебряный век", давно ушедший, не копия, не подражание, а вполне подлинник, вполне оригинал, я просто представить себе не мог (не смел!), что нынче так еще умеют.
Так вот, помимо этих стихов, мне почудилось и в самой пьесе, в ее драматургическом строе, в странном сочетании ее двух персонажей, один из которых назван Нижинским, а другой Актером, - двух персонажей, все время как будто меняющихся - местами, ролями, "функциями", как будто постоянно перетекающими друг в друга, - во всей ее недосказанности есть не только и не столько дань некой "моде" (что мода! - она ведь мимолетна, на то она и мода), но и нечто качественно иное тоже. Свое, лично автору пьесы принадлежащее, но, быть может, осознанно им тщательно скрываемое от слишком любопытных глаз. Мне показалось, что вместо разгадки "тайны Нижинского" (что невозможно "по определению") автор предложил свою версию загадки, версию очень непростую, рожденную. Наверное, и его знанием (фактов, обстоятельств, свидетельств современников героя), но и - в значительно большей степени - его интуицией, в данном случае оказавшейся, на мой взгляд, удивительно точной. Совпавшей - скорее даже не с тем, чего мы не знаем о Нижинском, но с тем, чего мы не знаем и знать не можем, ибо это принадлежало только ему одному и никому более доверено быть не могло - ни вечному спутнику, "черному человеку" и одновременно "тайному гению" Сергею Павловичу Дягилеву, ни его жене Ромоле, ни даже "Дневнику", которому, казалось, он доверял - все.
В чем же секрет этого Нижинского? В вечной его молодости - и свершающемся на наших глазах увядании, угасании? В его детскости - и способности провидеть то, что недоступно взору простого смертного? В его танце - которого мы на сцене не увидим, ибо воссоздать его невозможно, и, тем не менее, у нас остается полное впечатление, что мы видели его воочию? В сочетании взбалмошности, подчас даже грубости, подчас даже вульгарности - с чем-то иным, будто принадлежащем выходцу из другого мира, словно инопланетянину; с чем-то таким, о чем он сам будто и знал, или моментами догадывался, но словно не верил в это до конца, словно все время боялся, что оно - ускользнет, уйдет, столь же неслышно и таинственно, как появилось - в нем, в его существе, в его внутреннем устройстве. Ведь тайна гения неведома прежде всего - ему самому…
"Ты, Моцарт, Бог", - говорит у Пушкина Сальери. "Клоун Бога" - так называл сам себя Нижинский в своем "Дневнике". Моцарт, Бог, Клоун - три ипостаси, как будто разные, как будто друг с другом несовместные - они странным образом сложились в единое целое в том Нижинском, что явлен был зрителю (а теперь, впервые - и читателю) в "версии" Алексея Бурыкина. В этой "версии", герой которой на вопрос "Какая у тебя рифма к слову "Жизнь"?" - отвечает без минуты колебания: "Нижинский". В этой "версии", о которой лучше всего сказать опять-таки словами ее героя: "А сюжет!.. Вечно одно и то же… "Каков сюжет вашей истории?" - Никакой".
Вот именно так: "сюжет - никакой", в пьесе, казалось бы ничего ровным счетом не происходит. Но если вслушаться в то, что "за словами", и даже за поступками. И даже а тайными помыслами… Если просто вслушаться: "Все это лишь игра воображенья…" - говорит в пьесе Нижинский. Что ж, может быть и так, - но какая чудная игра и какой дивное воображенье!