"Я хочу танцевать, рисовать, играть на рояле, писать стихи, любить всех… Я не хочу войны… Я имею везде дом. Я живу везде. Я не хочу иметь собственности. Я не хочу быть богатым. Я хочу любить. Я любовь, а не зверство. Я не кровожадное животное. Я есть человек. Я есть человек.."

"Я не стремлюсь к тому, чтобы меня считали великим писателем, или великим артистом, или же великим человеком. Я простой человек, который много страдал - больше, я думаю, чем даже Христос… Горе мое так велико, что я не могу облегчить его даже слезами. Совсем не рассудок мой болен, больна душа - врачи не поняли это… Я знаю, что слишком болен, и не могу выздороветь быстро. Я неизлечим, бедный человек с душой, разбитой параличом, нищий несчастный. Неужели же найдется кто-то, кого не взволнуют эти строки?.. Я все же сильный, у меня здоровое тело, больyа только душа. Я - страдаю, страдаю. Когда-нибудь узнают об этом, пожалеют меня. Я не зверь, тем более не Бог, всего лишь человек, с множеством недостатков, но я люблю человечество и, стремясь быть Богом, пытаюсь исправиться. Я хотел бы…"

Вацлав Нижинский

...Это исследование связано с изучением психологии умирающих (испытывающих агонию), также близких к смерти, но уже не возвращающихся оттуда.
После того как я прочитала определенное количество книг на эту тему, мне стало ясно, что дневник Нижинского - это рассказ о его мучительной умственной агонии и о его удивительном душевном опыте, содержащем опыт неминуемой смерти.
Из книги "Последние мгновения жизни", вышедшей в Женеве (1975), мы узнаем, что, проведя тысячи часов у постели умирающих, Элизабет Кюблер-Росс выделила пять этапов агонии: 1. Отказ и уединение; 2. Раздражение; 3. Торг; 4. Депрессия; 5. Согласие. Эти этапы, утверждает она, являются "механизмами защиты", которые продолжаются более или менее долго, одни заменяются другими или существуют одновременно в течение определенного времени. Единственное, что обычно присутствует на всех этих этапах, это надежда. Мы без труда найдем в дневнике Нижинского все эти этапы во взаимодействии, обычные во время агонии. Их смешение и непоследовательность у Нижинского могут быть ошибочно приписаны безумию. Он действительно переживал агонию, которая, хотя и не была физической, но тем не менее мучительной. Свидетельство тому можно найти в ключевой фразе дневника по поводу его жены, боявшейся смерти: "Умственная агония гораздо более ужасна, и я бы хотел помочь всему миру понять, что телесная смерть - это ничто". Агонизирующие крики, страдание и слезы, часто внутренние - "я плачу в глубине своего сердца", - пишет он.
Запомним следующие явления: 1. Панорамное видение жизни, способность к суждению и исчезновение страха физической смерти при сохранении инстинкта самосохранения. 2. Приступы космического сознания: общность с космосом, приводящая к поведению разумному, великодушному и полному любви; 3. Чувство врожденного наития, связывающее сознание и любовь с усилием духовной жизни, которая представляет собой подлинное преодоление конечности человеческого бытия.
Можно привести многочисленные примеры явления "панорамного видения".
В своем "Искусственном Рае" (1851) Шарль Бодлер, например, резюмирует и комментирует произведения Томаса де Кинси.
Вот фрагмент комментария Бодлера: "Часто люди, неожиданно пережившие несчастный случай, захлебнувшиеся в воде или попавшие в смертельную опасность, видят, как в их мозгу освещается вся их прошлая жизнь. Время исчезло, и несколько секунд вместили огромное количество чувств и образов, эквивалентное годам. Забвение мимолетно, и в таких обстоятельствах, возможно при смерти, а вообще при сильном возбуждении, вызванном опиумом, весь огромный и сложный палимпсест памяти сразу разворачивается всеми своими наложившимиея друг на друга пластами умерших чувств, загадочно забальзамированных в том, что мы называем памятью".
Так что "панорамное видение" является ничем иным, как резким столкновением сознательного и бессознательного при приближении к неминуемой смерти.
В дневнике Нижинского мы находим множество эпизодов прошлого, вновь пережитых образно и четко... Такова сцена его согласия на совместную жизнь с Дягилевым, когда, болея тифом в Париже, побежденный настойчивостью руководителя "Русских сезонов", он увидел в этом единственный способ избежать голодной смерти для себя и своей матери. Он вспоминает даже апельсин, который попросил принести Дягилева и который, проснувшись, нашел раздавленным на полу.
Что же касается исчезновения страха перед физической смертью, то вот один из примеров:
"Я не боюсь смерти, я боюсь нападений, боюсь боли. Я боюсь, что меня неправильно поймут".
Или еще: "Я боюсь только смерти разума".
В соответствии с мистицизмом всех великих религий, Нижинский рассматривает смерть "как необходимый этап, который каждому предстоит перешагнуть и к которому всегда готов".
Он твердо верит в бессмертие души: "Тело умирает, а душа остается жить".
Наконец, "приступы космического сознания".
Их испытывал Виктор Гюго, находясь в изгнании в Джерси в апреле 1854 г., когда произошел кризис, во время которого поток образов заполнил физическое поле Виктора Гюго, реабилитируя все некрасивое, несчастное, отвратительное в порыве огромной космической жалости, открывшей его разум для исключительного понимания людей.
Нижинский был в единении со звездами, деревьями, птицами, землей. Для него звезды были живыми, пока они светили. Тогда он мог с ними общаться. Именно это было для него важно, а не астрономия, которая, по его мнению, является всего лишь "географией звезд". Когда звезда не делала ему "знака краем глаза", он пугался, но когда он видел звезды, которые ему делали этот знак, он бывал счастлив - они ему как бы передавали свою радость. Он переставал бояться...
Во время ночного побега в горы дерево помешало Нижинскому упасть в пропасть. "Я поблагодарил дерево. Оно меня поняло, так как я обнял его: дерево получило от меня тепло, а я получил тепло дерева. Я не знаю, какое тепло было более необходимым".
Земля, кажется, не имеет от него секретов. Вот отрывок из одного очень впечатляющего высказывания на эту тему: "Мне не нравятся различия между государствами, так как я понимаю, что земля - это единое государство... мой пульс - это дрожь земли. Я - дрожь земли".
Теперь - врожденное наитие и любовь.
Для Нижинского, как для великих мистиков и некоторых людей, "избежавших смерти", любовь и сознание тесно связаны.
Один "избежавший смерти" сделал доктору Моуди следующее важное признание, из которого предлагаю фрагмент: "Я думаю, что это произошло сразу после того, как передо мной пронеслась вся моя прошедшая жизнь. Вдруг у меня появилось ощущение, что я обладаю знаниями обо всем - о том, что происходило с момента возникновения мира, и о том, что произойдет в неопределенном будущем. На мгновение мне показалось, что я получил доступ к тайнам всех времен, к значению Вселенной, звезд, луны - всего".
При чтении дневника Нижинского у нас часто создается впечатление, что он обладает этим врожденным наитием. Для него интуиция, которую он называет сознанием, и любовь открывают двери непосредственного познания, минуя духовные этапы, часто искаженные размышлениями, способными сбить с толку. Именно поэтому он, говоря о том, что Ромола (жена В. Нижинского. - Н. Ч.) боится умных людей, лишенных чувствительности, пишет: "Я боюсь умных людей, от них веет холодом. Когда рядом со мной находится умный человек, мне холодно. Я боюсь умных людей, потому что от них веет смертью. Я пишу не для того, чтобы показаться умным, я пишу, чтобы объяснить..."
Космическое сознание, всеобщее сострадание и блестящая интуиция приводят Нижинского к Богу, который находится вне всех конфессиональных церемоний, вне всякого догматизма, рядом с теми, кто ищет его в искренности своего сердца: "Люди часто ходят в церкви в надежде найти там Бога. Он не находится в церкви, или, скорее, он всегда там, где мы его ищем".
Нижинский уверяет, что он знает Бога, так как "никакой артист не может обманывать Бога". Кто знает, не испытал ли Нижинский ощущение неминуемой смерти, когда в юношеском возрасте получил серьезную рану в живот во время прыжка через козлы, которые один из его приятелей поднял уже после того, как он подпрыгнул. Несколько недель Нижинский находился между жизнью и смертью. Это в какой-то степени могло бы объяснить его крайнюю доброту, его прощение тех, кто причинил ему боль. Это также могло бы объяснить божественную или сверхъестественную (если предпочесть этот термин) сторону его искусства, которая ставит Нижинского выше других танцовщиков и хореографов, так как он мог бы сказать, как Заратустра у Ницше: "Бог танцует через меня". Писал же он, что его улыбка на сцене, часто называемая божественной, была результатом его связи с Богом.
Когда Нижинский трижды пишет "Я - Бог", когда он подписывается "Бог Нижинский", а не "Бог и Нижинский", речь идет не о мистическом сумасшествии. Нижинский не воображает себя Богом, он чувствует, что в него вселился Бог. Он чувствует себя одним из тех людей, о которых Анри Бергсон писал, "что они делают человечество божественным". В этом случае не следовало бы забывать слова Св. Августина: "Бог стал человеком для того, чтобы человек стал Богом".
Из всего этого следует, что в дневнике Нижинского нет признаков серьезного нервного расстройства.
В 1919 году Нижинский находился в крайне неблагоприятных обстоятельствах, в уязвимом и опасном положении гения, оказавшегося "между ошеломляющей вспышкой божественной истины, и человеком, которому он должен был передать это понятие доступным и безопасным для него способом. Кроме того, быстрое помещение в психиатрическую лечебницу окончательно погрузило Нижинского во тьму, и это подтверждается словами его дочери Киры: "Никто никогда не узнает, был ли мой отец помещен в психиатрическую лечебницу потому, что он сошел с ума, - или он сошел с ума потому, что его поместили в психиатрическую лечебницу".
Каково бы ни было значение всех этих элементов, в параллелограмме сил, определяющих судьбу Нижинского, мог быть определяющий элемент, долго не принимавшийся в расчет. Я считаю, что эти элементы можно найти в дошедших до нас фрагментах из английского перевода всего дневника. Вкратце изложим эти фрагменты.
В 18 лет, когда у него была депрессия, Нижинский отправился к одной из проституток Санкт-Петербурга. Там он заразился венерической болезнью. Он страдает, но не отваживается ни с кем об этом говорить и в конце концов решает проконсультироваться у специалиста, живущего в шикарном квартале. Врач велит ему пойти в аптеку, купить шприц и лекарство и сделать себе инъекцию. Что Нижинский и сделал, но это, по его словам, только "ухудшило болезнь".
Это заставляет нас вспомнить о Ги де Мопассане, чье нервное расстройство на почве сифилиса также начало проявляться к тридцати годам.
Вот отрывок из "Орля" Мопассана, который кажется близким к душевному состоянию Нижинского, когда тот писал свой дневник:
"Я чувствую... лихорадочное возбуждение, которое заставляет мою душу страдать так же, как страдает тело. Я постоянно испытываю это ужасное чувство нависшей опасности, боязнь несчастья, которое приходит, или смерти, которая приближается, это предчувствие, которое несомненно является прикосновением неизвестной болезни, гнездящейся в крови и в плоти".
В заключение - три гипотезы:
Нижинский впервые испытал опасность неминуемой смерти в результате несчастного случая, когда он учился в Императорской школе Санкт-Петербурга, что существенно повлияло на его поведение и на искусство, так сказать, в дополнение к его естественным и приобретенным диспропорциям.
Второй опыт неминуемой смерти, согласно дневнику Нижинского, произошел, когда он почувствовал серьезную опасность, нависшую над его умственным состоянием. В дневнике можно найти много характерных свойств опыта неминуемой смерти: панорамное видение жизни, приступы космического сознания, чувство слияния сознания и любви в процессе интенсификации его духовной жизни.
Последствия венерического заболевания, перенесенного им в молодости, наряду с нагромождением враждебных обстоятельств, могли вовлечь в безумие человека, обладавшего светлым и великодушным талантом.
Но поражен был, видимо, не только мозг, этот замечательный компьютер. Анри Бергсон говорил о случаях, когда разум превышает возможности мозга. Именно поэтому сам дух Нижинского, все еще господствующий среди нас, поднимается над нами, как Петрушка в последнем акте над бедной разбитой марионеткой.

Предоставила Ирина Кузнецова.